polki-volki

Из М.В. Ломоносова.

Послал в Россию Человека,
Каков неслыхан был от века.
Сквозь все препятства он вознес
Главу, победами венчанну,
Россию, грубостью попранну,
С собой возвысил до небес.

Сограждане, что мной любимы,
Довольно баловаться вам.
Все наши фонды растащимы,
И денег больше в них - не грамм

О вы, которых ожидает
Отечество от недр своих.
Вам вирус боле не мешает,
Трудится дале на других.

Широкое открыто поле,
Где музам путь свой простирать!
Твоей великодушной воле
Что можем за сие воздать?
Мы дар твой до небес прославим
И знак щедрот твоих поставим.
polki-volki

Про Эрика.

Приятно вытаскивать из лапок собачки тополиные почки. И почки пахнут прекрасно и лапки любимые теребить приятно.
Палевый Эрик идет вдоль желтой стены и сливается с ней. На него светит солнышко. И от собачки на стене появляется прекрасная тень. Тень то серьёзна, то улыбается, она обобщает все черты Эрикового характера в одно сплошное умиление.
polki-volki

Архитектура.

Хожу с собачкой и вижу, что город прекрасен, как на архитектурных перспективах. Любовно придуманных, выношенных, нежно воплощенных на ватмане, правильно отмытых. Вот совершенство во плоти, вот идеал, перебравшийся с чертежа на освещенный заходящим солнцем переулок. И хочется это фотографировать, и понимаешь, что не надо, что фото не передаст, что память лучше и трогательней сделает-украсит сегодняшнюю картинку.

Вдруг – «Батя, дай денег, на водку не хватает. Нету, значит, – ну и иди на х-й». Вот как бомж попал на ватман? Из-за какого угла здания выполз? И не сотрёшь его ластиком, не вычистишь бритовкой.

Это что же, я людей, оказывается, не люблю? Люблю, но не в индийских количествах. Большой город – он кишит нами, как мелкими мухами в ящике гниющих груш. Вишь ты – дрозофилой быть неинтересно. А раньше, у Чехова, «в Москву, в Москву». Скучно жить в маленьком городишке. Да разве может быть скучно, когда машин нет, когда воздух никто не отравляет? А вот скучно было, хотелось «шума городского», чтобы о своих болячках меньше вспоминать. Имеется такой маятник: город – дача, город – дача. Почему дача - потому что деревень толком не осталось.

Хожу, думаю, и вдруг приторная дизельная вонь. Мужик сидит в минивэне и музыку слушает. Воняет давно. Ветра нет, весь двор отравил. Бедные жители нижних этажей форточки закрыли, и терпят. Вот он тоже «на ватмане» лишний. А в жизни – куда от него денешься. В фотографии его можно за кадр поместить, а в реальности – только сбежать на дачу.
polki-volki

Женщины Востока (по И. Ильфу).

Узбеки любят полежать у арыков. Подстелет коврик и лежит по своему усмотрению.

Женщины ходят все больше в голубоватых и синеватых паранджах. Только одну я видел в черной. Это персиянка.
Одна была в серой парандже.

Женщины проходят скромно и молча. Бухарские еврейки паранджи не носят, но от мусульман закрываются халатом (надет на голову).

Мухадам, когда говорила, вытягивала белую нитку из заплаты на своем красном в белую клетку платье.

Цыганки в черных митрах и цыганята. Девочка с зеленой серьгой в носу, и другая – с продетым через бок носа большим кольцом с украшениями. У них нет ни квартиры, ни революции, ни газеты. Цыганки все в перстнях и браслетах. Серебро и большие камни. У девочек на груди большая серебряная медаль. Велики глаза, черны лица и курносы носы. Симфония черных и фиолетовых цветов. Руки татуированы темно-синими мелкими и часто поставленными рисунками.
polki-volki

Про любовь (по И. Ильфу).

Двое молодых. На все жизненные явления отвечают только восклицаниями: первый говорит – «жуть», второй – «красота».

Девица. Коротконосая. Жрет лимон с хлебом и поминутно роняет на пол трамвайные копейки.

Прошла рослая девица. В будние дни замещает монумент Лермонтова.

Она знала все языки, но после тифа все забыла.

Выдали замуж за налетчика.

Колода тасуется – 36 карт, однокопных, одномысленных, скажите всю истинную правду, что ожидает и что случится (говорится шепотом).
Выкладывается карта. Если рыжий – то бубновый король, если женатый – то червонный король. Колода раскрывается тройками. Пока в тройке не найдется король. Справа – будущее. Слева – прошедшее….
Ваша судьба. Письмо в скорой дороге с вашим интересом и вашими письмами…

1. Хамите.
2. Хо-хо.
3. Знаменито!
4. Мрачный.
5. Мрак.
6. Жуть.
7. Парниша.
8. Не учите меня жить.
9. Как ребенка.
10. Красота.
11. Толстый и красивый.
12. Поедем на извозчике.
13. Поедем на таксо.
14. У вас вся спина белая.
15. Подумаешь!
16. Уля.
17. Ого.


Высокий класс.

Я страшно люблю деньги.

Застенчивый, влюблен в машинистку и подает ей для перепечатки объяснение в любви. Взрыв клавиш. В секунду все напечатано. Только легкий дымок вьется над машинкой. Она даже не заметила, что это объяснение. Застенчивый глубоко оскорбился и всю жизнь ходил пришибленный.

Подпись: 7 лосиноостровских матерей.

Дамочка «Скорая помощь».

Серна Моисеевна.

– Врешь.
– Нет, не вру. Ошибаюсь.

Белые, эмалированные уши.

От весны было такое впечатление, будто играют на барабане.

Маруся Верхняя, девочка из Глезера и Петцольда.

Файфоклок с колбаской. Дамы в пижамах, мужчины в толстовках.

Распутин местного почтового отделения.

Стютюэтки.

Пардон, еще пардон.

Слабый пол доводит примус до безумия, накачивая его так, как ни один мужчина не посмеет.

Ясно, что имеются достатки: шубки, юбки, крашены губки, подведены бровки, каждый день обновки, красивы завитушки, в ушах побрякушки, и все в этом роде, что ноне по моде.

Мне нужен покровитель с сосцами, полными молодом и медом.

Розовый плюшевый носик.

Человек объявил голодовку, потому что жена ушла.

Человечество хорошеет с каждым днем. Некрасивых уже совсем нет.

На плече – порнографическая хризантема.

Дантистка Медуза-Гортонер.

Вечером, в субботу, когда все требуют полбутылки, барышня капризным голосом спрашивает:
– Есть у вас консервированный горошек?

Собаки – Альма, Ничевок, Джемка.

Поэтические имена – Алла, Муза.

Отдаться мало!

Седеющее бебе.

Девочка пасла шары.

Дама с мальчиком остановилась у окна парикмахерской. Красные и розовые болванки с париками.
– А я знаю, что это такое, – говорит мальчик.
– Что?
– Скальп.

Мейерхольд, окруженный адъютантами и адъютантшами.

Одеколон «Чрево Парижа».

На ней был голубой фетровый колпачок, украшение которого составлял стеклянный полумесяц впереди.

Цинковый носик.

К концу вечера хозяйка переменила костюм и оказалась в голубой пижаме с белыми отворотами. Мужчины старались не смотреть на хозяйку. Глаза хозяина сверкали сумасшедшим огнем.

Серьги раскачивались, тяжелые, как колокола.